В новом фильме Netflix «A House of Dynamite» режиссёр Кэтрин Бигелоу показывает, что происходит, когда разворачивается немыслимое. Однажды утром военнослужащие базы противоракетной обороны Форт-Грили замечают МБР неизвестного происхождения на суборбитальной траектории, летящую прямо на Чикаго, что ставит в тупик ведущие разведывательные и оборонные команды страны, у которых есть всего 18 минут на реакцию до удара. Зритель наблюдает пролог катастрофы с трёх точек зрения: каждый раз в почти реальном времени идёт один и тот же обратный отсчёт, но с разными героями в разных локациях — от Белого дома и Пентагона до штаб-квартиры STRATCOM, где через видеоконференцию пытаются определить верный курс действий на случай возможной ядерной войны. В этой уникальной, предельно рискованной ситуации никто толком не понимает, что вообще означает «правильное решение».

Сценарий Ноа Оппенгейма делает «Dynamite» в первую очередь фильмом о структурах, процессах и готовности перед лицом хаоса — и о том, как даже самые компетентные и подготовленные власти всё равно могут дать сбой. Проведя четверть века в журналистике, освещая политику и международные дела, Оппенгейм, который также написал мини-сериал Netflix «Zero Day», говорит, что его всегда fascinировали способы, которыми институты справляются с кризисами и действуют под давлением. «Когда я получил свою первую серьёзную работу в новостях, кто-то сказал мне: “У меня плохие новости. Не существует какого-то этажа, где сидят взрослые, которые знают, что делать”, — вспоминает Оппенгейм. — “Есть просто люди, и мы все делаем всё, что можем. И это верно для любой организации, включая Белый дом и Пентагон.”»

Чтобы передать эту человеческую «скороварку», Бигелоу и Оппенгейм опирались на целый ряд источников — экспертов по политике, журналистов, бывших руководителей разведки и госчиновников — чтобы максимально эффективно и достоверно воссоздать реальный сценарий конца света. Они также привлекли Дэна Карблера, бывшего офицера армии и экс-шефа аппарата STRATCOM, в качестве технического консультанта фильма (он даже появился в кадре), по максимуму используя его многолетний опыт. «Я был готов быть просто парнем на заднем плане, — говорит Карблер. — Но Кэтрин сказала: “Нет-нет, твоё кресло будет прямо рядом со мной. Ты будешь смотреть отснятое и давать свои замечания”. Во многих вопросах она очень прислушивалась ко мне».

Но насколько правдоподобен этот поминутный кошмар Бигелоу? И сколько творческой свободы позволили себе авторы, создавая его? Чтобы ответить на эти вопросы, TIME поговорил с Оппенгеймом и Карблером о технической точности фильма, о том, как в нём показана реакция правительства в кризис, и о общем «градусе» в мире вокруг темы ядерной войны.

Можно ли так, что мы не узнаем источник летящей ракеты?

Ещё на раннем этапе работы над «A House of Dynamite» Оппенгейм принял решение, что разведка США не будет знать происхождение ядерной атаки с моря. Вместо очевидного злодея, который захватил бы на себя всю историю, «мы хотели изучить и “расковырять” саму систему — нашу ядерную стратегию, наши политики и глобальную инфраструктуру вокруг них — не давая никому лёгкой возможности свалить всё на одного “плохого парня”», — говорит Оппенгейм. «Это была философская, тематическая причина такого выбора».

Но выдерживает ли этот выбор проверку? Не особенно. Поговорив с разными экспертами, Оппенгейм выяснил, что самый правдоподобный способ провести внезапную атаку — вмешаться в работу спутниковых систем (как и предполагается в фильме), которые, по его словам, «прочные, но уязвимые» и «пожалуй, наименее защищённый элемент нашей киберинфраструктуры». Однако, по словам Карблера, «неатрибутируемые» пуски ракет «почти не встречаются» благодаря высокой надёжности SBIRS (космической инфракрасной системы США). При этом Карблер признаёт, что в начале его карьеры министр обороны Эш Картер разыгрывал подобные сценарии, чтобы подготовиться к нехватке информации. «Я не думаю, что это вероятно, потому что у нас много дублирования возможностей, — говорит Карблер. — Но учитывать и отрабатывать такое? Да».


---

Могли ли солдаты в Форт-Грили сделать что-то иначе в этой ситуации?

Когда МБР появляется на радаре и начинает идти к континентальной части США, аляскинская команда ПРО выпускает по её траектории два перехватчика. К сожалению, оба промахиваются. В следующие 20 минут все в зале сидят в неверии перед неизбежным развитием событий. Карблер отмечает, что подавленность и разочарование — обычные реакции в таких сценариях. «Я сам попадал под ракетные обстрелы в Израиле. Моя дочь тоже, — говорит он. — И когда наши ракеты не срабатывают — а они срабатывают не всегда — звучит много крепких слов».

С таким маленьким окном для перехвата логично, что у солдат было время выпустить лишь два перехватчика, «и к тому моменту, когда вы видите, попали они или нет, окно уже закрылось», — говорит Карблер. Обычно, однако, эти же солдаты не просто опускают головы — они готовятся к ещё одному пуску. По словам Карблера, Бигелоу отказалась показывать это, чтобы не увести фокус от эмоционального момента. «Акцент был на человеческом факторе: фрустрации, беспомощности, на мысли, что эти солдаты сделали всё правильно, тренировались и репетировали бесчисленное количество раз — и всё равно ракеты подвели, — говорит он. — И она это поймала».


---

Правда ли, что вероятность сбить ядерную ракету наземным перехватчиком — 61%?

Технически 61% — это точная или, по крайней мере, принятая оценка, но она учитывает всю историю испытаний баллистических ракет с конца 1940-х, когда ими занялось правительство США. За последние пять лет, говорит Карблер, наземные перехватчики стали лучше распознавать противодействие противника, а показатели успешности выросли. «Я бы сказал, что сейчас мы определённо лучше, особенно если смотреть на обновления ракет за последние пять–семь лет, — говорит Карблер. — Но если взглянуть на весь массив — провалов было много».


---

Какие ещё есть варианты остановить ядерный боеприпас в его «терминальной фазе»? Можно ли отправить истребитель в самоубийственную миссию? Запустить дроны на столкновение с траекторией?

Когда МБР достигает терминальной фазы траектории, наземные перехватчики — не самый сильный вариант. Имея лишь дюжину минут до удара, система обороны страны мало что ещё может сделать — однако Карблер отмечает, что США в прошлом году успешно сбили гиперзвуковую цель на терминальном участке, используя ракету комплекса Aegis, пущенную с военного корабля. Что касается противодействия ядерной боеголовке чем-то, кроме ракет-перехватчиков, Карблер говорит, что беспилотные истребители или дроны — это возможные варианты, если вовремя определить траекторию полёта ракеты. «Это всегда обсуждается», — говорит он.

Один из способов сбить ракету с курса или уничтожить её — применить дипольные отражатели (chaff) — крошечные металлические полоски, создающие облако ложных целей в воздухе, чтобы скрыть местоположение дрона или отвлечь ракеты с радиолокационным наведением. «Если создать там огромное поле диполей, когда [ракета] проходит сквозь него, это будет царапать и “марить” головку самонаведения МБР, — говорит Карблер. — А ещё вы нанесёте некоторый ущерб фюзеляжу, так что аэродинамические свойства уже будут не те».


---

Правда ли, что есть бункер внутри горы, и кто туда попадает? Какую защиту он даёт?

В самом конце фильма Бигелоу показывает, как разные чиновники направляются в комплекс в горе Рейвен-Рок (Raven Rock Mountain Complex), также известный как Site R, — военный объект с подземным ядерным бункером возле Блу-Ридж, штат Пенсильвания. Многие из них получили оповещения JEEP (Joint Emergency Evacuation Plan — совместный план экстренной эвакуации), сообщающие об их статусе и ближайшей точке доступа к бункеру, который построен так, чтобы выдержать ядерный взрыв.

Рейвен-Рок — действительно реальное место, один из немногих бункеров в США, предназначенных для чрезвычайных ситуаций. Карблер отмечает, что некоторые сотрудники Пентагона посещают бункер раз или два в год, чтобы убедиться, что он работает как надо. В остальном, Оппенгейм, опиравшийся в своих исследованиях на книгу Гарретта Граффа «Raven Rock», признаёт, что мало известно о том, как именно человек получает право укрыться там — и что именно доступно внутри. «Он задуман так, чтобы люди могли переждать противостояние и всё, что с ним связано», — говорит он. «Очевидно, это никогда не проверялось на практике, так что кто знает, сработает ли оно именно так. Но, думаю, это соответствует тому, что мы себе представляем и что со временем показывалось в других голливудских фильмах».

Проводит ли президент когда-нибудь тренировки на случай такого события?

Короткий ответ — нет. По словам Карблера, последним президентом, участвовавшим в каком-либо тесте по реагированию на ракетную угрозу, был Рональд Рейган. В остальном главнокомандующий, считает он, предпочёл бы не «сигнализировать» даже гипотетически, как он мог бы поступить, до тех пор, пока момент не наступит на самом деле. «Даже если такие совещания совершенно секретны — на самом-самом высоком уровне — о решении президента всё равно что-то утечёт, — говорит Карблер. — И ни один президент от этого не выиграет».

Оппенгейм услышал похожую логику в разговорах с помощниками президентов: они часто отмечали, что это не лучшее использование времени президента, потому что ядерная война «казалась настолько невероятной и немыслимой». Сама мысль о необходимости принимать решение вроде того, что обсуждается в Dynamite, настолько тяжела, что большинство президентов предпочли бы не думать об этом до крайней необходимости. «Это то, чего они в самом деле не хотят даже мысленно касаться, потому что это ужасно», — говорит Оппенгейм.

При этом, как уверяет Карблер, между STRATCOM и Пентагоном правительство проводит около 400 видов тренировок, учений и совещаний, чтобы отрабатывать подобные кризисы, и в них участвуют разные члены кабинета. «Мы проводим их через весь процесс, чтобы они отлично понимали порядок действий и могли грамотно консультировать президента, когда это потребуется», — говорит он.


---

Насколько вероятно, что страна, способная ответить (например, США), в итоге ничего не предпримет?

В сценарии Dynamite, где источник ракеты неизвестен, Карблер считает, что президент, скорее всего, проявил бы сдержанность и взглянул на картину шире. «Если я отвечу, всё станет гораздо-хуже, чем “просто потерять 10 миллионов человек”, — говорит он. — При этом президент обязан думать о восстановлении опций сдерживания». По текущим оценкам в мире около 12 000 ядерных боеголовок, и лишь три из девяти ядерных стран входят в НАТО. Это означает, что коммуникация и дипломатия могут быть далеко не в приоритете у всех. «Возможно, это будет кибероперация, — говорит Карблер. — Возможно, что-то иное стратегическое, что парализует противника без применения ядерного оружия».

Оппенгейм перебрал весь свой пул источников по нацбезопасности, пытаясь найти более точный ответ, но столкнулся с расколом мнений. «Некоторые говорили: шансов на немедленный ответ нет — он выждет, он не будет спешить, — рассказывает Оппенгейм. — И ровно столько же людей говорили: “Ни за что он не удержится. Он нажмёт кнопку сразу”. Мы не знаем. Надеемся, никогда и не узнаем. Но очень многое зависит от человека — мужчины или женщины — который будет принимать это решение, и от его характера».


---

Насколько серьёзна ядерная угроза сейчас?

В отдельные периоды холодной войны ядерная война воспринималась как угроза, нависающая каждую минуту — хотя по-настоящему серьёзными ядерными державами были лишь США и СССР. Сегодня мы не думаем об этом ежедневно, но опасность никогда не была выше. Игроков больше, а глобальная обстановка куда сложнее. Как замечает Оппенгейм, «часы Судного дня ближе к полуночи, чем когда-либо в истории».

По словам Карблера, причина, по которой многие не боятся ядерной войны так же, как раньше, — в её «нормализации». Президент России Владимир Путин рассуждал о применении «тактического ядерного оружия» против Украины, а за последние 15 лет между государствами были запущены сотни ракет. Карблер надеется, что риторика начнёт стихать. «В A House of Dynamite говорят, что стены полны динамита — джинн выпущен из бутылки, — говорит он. — Я не думаю, что мы когда-либо достанем динамит из стен, но мы обязаны сделать так, чтобы фитиль никогда не загорелся. И разговоры, даже намекающие на поджог этого фитиля, должны быть приглушены». Карблер считает, что этот фильм может помочь начать такой разговор.

«Я понимаю, звучит утопично, — говорит он, — но в какой-то момент этот разговор должен дойти до самых верхов, чтобы мы могли двигаться вперёд».