И действительно, почему Россия, военный бюджет которой в десятки раз уступает совокупному военному бюджету НАТО, вдруг так серьезно заявила о себе в области разработки новых образцов военной техники? Как получилось, что американцы и их не самые плохие спецслужбы фактически «проспали» этот рывок? Что в русском опыте можно было бы использовать западным государствам?

Вопросы, в общем, непростые. Мы и сами, признаться, не имеем на них исчерпывающего ответа. Тем интереснее, наверное, нам будет изучить мнение «забугорных» экспертов – со стороны некоторые вещи и правда могут быть виднее.

И это тем более актуально, что мы очень любим бросаться в крайности. У нас от «все пропало, мы все слили!» до «не имеет аналогов в мире! пусть только сунутся!» расстояние обычно столь ничтожно, что места для адекватной оценки почти не остается.
Одной из основных причин недооценки российских военных возможностей специалисты считают общую экономическую и политическую ситуацию в России девяностых годов. Разруха, буквально накрывшая и обвалившая важнейшие отрасли российской экономики, не миновала и оборонку. Американцы довольно долго экстраполировали на оборонную отрасль общее видение экономической ситуации в РФ и приходили к закономерному, как казалось, выводу, что все развалилось, и российской военной отрасли уже не подняться.

Однако ими не были учтены многие «частные» моменты: например, то, что опытно-конструкторские работы по некоторым направлениям не прекращались даже в самые тяжелые для страны годы, или то, что работа по реструктуризации отрасли, созданию глубоко интегрированных оборонных концернов и госкорпораций при всех издержках этого процесса все-таки привела к желаемому результату.

Неэффективным оказалось и простое сравнение по ВВП страны или даже по доле в нем оборонных расходов. Россия, в большинстве случаев имеющая замкнутый цикл оборонного производства, не очень зависела от курса доллара. Никакие потрясения на биржах не оказывали прямого и непосредственного влияния на военную экономику. Это если и происходило, то опосредованно, после общего сокращения бюджета. Но по критическим разработкам ситуация все равно почти не менялась: хоть и не без проблем, а их все-таки продолжали финансировать.

В подтверждение этих слов процитируем иностранного эксперта и его видение проблемы:

Приведу пример: после падения курса рубля в 2014-2015 годах его стоимость за несколько месяцев уменьшилась вдвое по отношению к доллару. Это стало ударом по российской экономике, так как фактически удвоило стоимость валютного импорта в долларах или евро, но практически не отразилось на военной промышленности, которая импортирует разве что станки. Российский ВПК продолжил выпускать прежние объемы оружия, научные исследования шли своим чередом, а функционирование армии не изменилось. Тем не менее, в пересчете на доллары военный бюджет серьезно просел по сравнению с американским с точки зрения выделяемой доли ВВП: с 1 к 8 в 2014 году до 1 к 14 в 2015 году.

Ещё одной важной причиной определенного выравнивания военных возможностей США и России является специфика распределения военных бюджетов.

Огромную долю своего военного бюджета США выделяют на развертывание и содержание своих вооруженных сил за пределами собственной территории. Более 800 военных баз, логистических центров, информационных, командных и разведывательных подразделений по всему миру – серьезная нагрузка даже для американского бюджета. Добавьте к этому 11 авианосных ударных группировок, которые тоже редко находятся в территориальных водах США и требуют огромных ресурсов для своего функционирования, и вы поймете, что значительная доля военного бюджета США напрямую никак не относится к росту их военной мощи. Это плата иностранным государствам, командировочные (точнее, различные доплаты) своим военным, огромные логистические издержки и так далее.

Россия же, с точки зрения своего военного присутствия за пределами собственной территории, гораздо компактнее. 21 военный объект за пределами РФ, если считать с логистическими центрами, – меньше во многие десятки раз. Соответственно, меньше как прямые затраты, так и доля, выделяемая на зарубежное военное присутствие из общего оборонного бюджета.

Также американцы отмечают сомнительное качество некоторых оборонных программ, которые потребовали огромного финансирования, но не привели к получению какого-то решающего военного превосходства. Среди таких проектов отмечается разработка противоракетного комплекса THAAD или создание ударного истребителя-бомбардировщика F-35 сразу в трех основных модификациях. Последний, являясь абсолютным рекордсменом среди подобных проектов, потребовал в совокупности около триллиона долларов, так и не превратившись пока в машину завоевания и удержания господства в воздухе.

Так что вопросы к своему военному ведомству и эффективности расходования им бюджетных средств есть и у американцев. И вопросы очень большие.

Также отмечено ухудшение качества военных разработок из-за понижающегося уровня компетентности американских ученых. Как говорится в исследовании, успешный американский студент гораздо охотнее выбирает медицину или право в качестве своей будущей специальности: там он имеет гораздо больше шансов на быстрый успех и возможность сравнительно легко расплатиться с кредитами, взятыми на образование.

В освою очередь, оборонная отрасль традиционно принимает только ученых, родившихся в США. Во всяком случае, это верно для действительно секретных разработок и хотя бы отчасти государственных структур. В итоге при достаточно высоком общем уровне американской науки именно в области военных разработок она гениями не избалована.

Ну и последняя, вероятно, серьезная причина, рассмотренная в упомянутом исследовании – два минувших десятилетия Америка почти непрерывно воюет. С одной стороны, это неплохо для армии – она всегда в тонусе. С другой, её развитие во многом определяется уровнем имеющихся в наличии военных противников. Однако угрозы, с которыми американцам приходилось сталкиваться, даже и близко не стояли с тем, что в военном плане представляет из себя Россия или Китай. Противодействие партизанским и террористическим формированиям и «затачивание» армии под решение таких задач на деле оказалось контрпродуктивным. В чем сейчас наши «партнеры» с некоторым ужасом и убеждаются.

Вероятно, этот список можно было бы продолжить. Да в оригинале он действительно более обширен. Разумеется, с ним можно и поспорить – у нас самих нет такого уж радужного восприятия российской действительности, и вряд ли мы хотели бы надеть розовые очки, пусть даже и заграничного производства.

И все-таки кое-что полезное этот анализ может нам дать.

Прежде всего мы должны научиться хоть немного доверять нашим военным. Это следовало бы сделать уже по промежуточным итогам сирийской кампании, которая была проведена минимальными средствами, с минимальными же издержками, но на высочайшем уровне планирования и реализации, что и привело к таким блестящим (сравните с тем, что было!) результатам.

А теперь вот и иностранные специалисты говорят, что у нас в штабах не такие уж «дубы» сидят. И если они не торопятся с принятием на вооружение Су-57 или «Арматы», возможно, на это есть какие-то серьезные причины?

topwar.ru/145112-voennye-uspehi-russkih-...ource=politobzor.net

В XIX и даже еще в начале XX века подобным образом расценивалась и Тридцатилетняя война, только выводы из ее опыта делали совершенно другие. Так, первый урок гласил: сделать все, чтобы такая война никогда больше не велась на немецкой земле. Второй урок вытекал из первого: конфессиональные споры должны регулироваться так, чтобы в междоусобной борьбе ни протестанты, ни католики не были вынужденны обращаться за поддержкой к иностранным державам. Фактически Вестфальский мир, согласованный в Мюнстере и Оснабрюке, положил конец религиозному противостоянию в государстве. Войны, которые впоследствии велись на немецкой земле, в основном касались власти и политических интересов, но не вопросов вероисповедания.

На основании всего этого историки XIX века, симпатизировавшие Пруссии, пришли к выводу, что в политической структуре Западной и Центральной Европы Германия должна стать военным оплотом для того, чтобы предотвратить межгосударственные конфликты в геополитической сердцевине Старого Света. Под влиянием Наполеоновских войн воспоминания о Тридцатилетней войне обрели новый смысл и обострили запрос на объединение Германии под эгидой Пруссии. Этот урок, извлеченный из войны, предопределил будущие военные конфликты.

Изучение Тридцатилетней войны так познавательно именно потому, что на ее примере хорошо видно: из «уроков истории» (так звучит старая формула политической риторики) не всегда извлекается то, что затем оказывается целесообразным и правильным. Во всяком случае, проект сильного в военном отношении центра, мотивированный осмыслением Тридцатилетней войны, в долгосрочной перспективе вверг Германию и Европу в катастрофу. И если конфессиональное умиротворение, обеспеченное Вестфальским механизмом, положительно повлияло на обстановку в государстве, тема «сильного центра» явно обусловила рост агрессивности с вытекающими последствиями. Опыт познания Тридцатилетней войны в Германии в высшей степени амбивалентен. Выявление этой двойственности есть задача политической и исторической науки в ее диспуте с внушениями политики исторической памяти, которая управляет «уроками истории».

Может быть, пора оставить историю в покое и озаботиться поиском другого советника для ответов на современные вопросы? Тогда историческая память заняла бы подобающее ей музейное место, превратившись, наконец, из упражнения жанра политпросвета в тему для разговора о высших материях. Впрочем, такое пробовали делать не раз, но всегда с более чем переменным успехом. Возвращение к истории в качестве политического ориентира происходит снова и снова, особенно во времена кризисов: Великая депрессия, период, предшествующий Первой мировой войне, успокоение западных демократий в отношении гитлеровской угрозы, холодная война – очевидно, мы не можем разобраться в дебрях политики без консультации с историей. Речь идет не о том, чтобы отказаться от такого способа «перестраховки», а о том, чтобы повысить качество его применения.

Особенно это относится к Тридцатилетней войне. Сложности исторической категоризации начинаются с ключевого вопроса, о чем она была на самом деле: об отстаивании прав сословий перед лицом суверена, которое было в центре внимания во время богемского восстания? Или о позиционировании и признании конфессий, что подстрекало к войне кальвинистов и католиков, в то время как лютеране скорее воздерживались, поскольку их полностью устраивал статус-кво Аугсбургского религиозного мира? Или же на кону стояло перераспределение сил между европейскими государствами, открытые притязания которых, прежде всего Испании и Франции, но также и Нидерландов, Дании и Швеции, позволили им вмешаться в войну?

Долгое время исследования и связанные с ними споры исходили из того, что одна из причин войны должна рассматриваться как решающая. Между тем в основном все сходились в одном: невозможно установить, велась ли эта война преимущественно из-за религии или власти, потому что оба аспекта переплелись и подхлестывали друг друга. Поэтому нельзя классифицировать отдельные компоненты как «важные» и «менее важные». Эта война состояла из многих войн, различных типов боевых действий, несовпадающих мотивов, что в совокупности и определяло ее сложную динамику.

Именно слияние разных типов войн и поначалу географически разрозненных кампаний делает Тридцатилетнюю войну почти парадигмальной для некоторых больших военных конфликтов нашего времени – и дает повод опасаться, что войны будущего будут ближе к этому примеру, нежели к вооруженным конфликтам, случившимся между 1648 г. и XX веком. Поэтому сегодня так полезно анализировать Тридцатилетнюю войну.

Дело не в отдельных аспектах войны и даже не в ее начале, ставшем следствием плохо скоординированных действий дворянского восстания в Праге. Они были структурными признаками, которые сделали ее наглядным пособием для настоящих и будущих войн: смешение религиозно-конфессиональных конфликтов с битвами за господство, синхронное протекание «больших», перманентных кампаний и мелких местных усобиц, ударяющих по мирному населению, а также взаимосвязь социально-революционных элементов и столкновения государств, в ходе которых речь шла о об изменении границ и территориальных аннексиях. Тридцатилетняя война была очень похожа на ту, которая на рубеже XXI века разворачивается в Африке к югу от Сахары в районе Великих озер, или которая свирепствует в районе между Сирией и Йеменом, между Месопотамией и Ливией.

Тот факт, что разные мотивы и причины конфликта соединяются со всеми возможными формами борьбы, заставляет эти войны длиться так долго и делает их окончание столь сложным. В свою очередь, длительность приводит к чудовищному опустошению целых регионов, а число жертв доходит до уровня демографической катастрофы. Непомерно высокий уровень смертности от таких войн возникает не на полях сражений, не в противостоянии войск и даже не от применения оружия, а от голода и последующих волн эпидемий. В результате Тридцатилетней войны на территории Священной Римской империи германская нация сократилась примерно на четверть, исчезли целые деревни, и процветавшие прежде города пришли в упадок. Территории, охваченные подобными бедами, отбрасываются в развитии на десятилетия, и не только в экономическом и демографическом отношениях, но и в плане культуры и научно-технического прогресса. Войны, аналогичные Тридцатилетней, приводят к задержкам в развитии, которые трудно наверстать десятилетиями.

По этой причине Тридцатилетняя война стала немецкой травмой. С одной стороны, она вызвала безутешную скорбь и породила настроения тщетности бытия в барочной литературе. С другой стороны, привела к затаенной обиде и глубочайшей враждебности в отношении тех, кого посчитали виновными в катастрофе. Неустойчивая предпосылка для установления долговечного миропорядка. Мюнстерский и Оснабрюкский мир, заключенный после более чем четырех лет переговоров, такого порядка не создал. Хотя в преамбулах и сопутствующих декларациях говорится о прочном мире, баталии продолжались. Сразу же возобновилась война между Францией и Испанией (конечно, уже не на немецкой земле), а вскоре сражения вспыхнули между Швецией, Польшей и Россией в Восточной части Центральной Европы. Война испанцев, венецианцев и их союзников против Османской империи, приостановившаяся во время Тридцатилетней войны, разгорелась с новой силой. Мир на юго-восточной границе в первую очередь позволил императору в Вене задействовать все ресурсы в пределах империи. Если бы турки теснили его на Балканах, как они делали это в прошлые десятилетия, он не смог бы проводить внутренние операции. Бывает, что мир на одном направлении провоцирует войну на другом.

Однако продолжительность и интенсивность Тридцатилетней войны обусловлена тем, что в ней по сути сконцентрировались все конфликты, существовавшие на тот момент в Европе, и они переместились на территорию рейха. Как только эта война была окончена, вновь вспыхнули окраины континента.

Во многих отношениях возобновление боевых действий за пределами государства было, конечно, удачей для опустошенной Германии, так как десятки тысяч наемников, которые не знали ничего кроме насилия, покинули страну. Останься они в Германии, внутреннее умиротворение оказалось бы еще более мучительным. По крайней мере через два года после заключения мира в 1648 г. многие по-прежнему сомневались, что перемирие сохранится, потому что не могли вообразить, каким образом удастся расформировать армии, вознаградить солдат и интегрировать их в мирную жизнь. Только в день проведения Нюрнбергского конгресса в 1650 г. возобладала уверенность в том, что мир установился.

Все это поучительно для понимания сложности мирного урегулирования на территориях, где сегодня бушует новая «Тридцатилетняя война». В отличие от классического межгосударственного конфликта, задача здесь не ограничивается просто прекращением боевых действий. Скорее, необходимо разработать и пошагово реализовывать долгосрочный план восстановления мирного порядка. Интегрирование воинов в этот порядок – обязательное условие для его стабильности. Вот почему путь к выходу из таких войн настолько долгий и тернистый: вследствие этого заключение мира станет процессом, растянувшимся на многие годы, который будет очень хрупким и может легко сорваться в новое противостояние.

Если посмотреть на результаты Вестфальского мира 1648 г. с точки зрения здравого смысла политической теории, то в основном они состоят из трех пунктов:

незамедлительное перемирие, которое обеспечили бесчисленные гонцы, поспешившие разнести весть о нем по всей стране;
стабильное прекращение конфессиональных конфликтов путем предоставления реформаторам гарантий свободы вероисповедания и приостановления действия правила большинства голосов для принятия решений в Рейхстаге по религиозно-конфессиональным вопросам, зафиксированного конституционно;
заключенный мир регулировал будущие войны таким образом, чтобы больше не могло случиться смешения разных их типов. Межгосударственные и гражданские войны были четко разделены. Политическое требование Вестфальского порядка гласило, что межгосударственные войны допустимы, но гражданские необходимо предотвращать при любых обстоятельствах. Более того, «малая война», которая стала тактическим инструментом «большой войны» (регулярные войска – особенно во второй половине Тридцатилетней войны – действовали как наемники-мародеры, что привело к разрушительным последствиям для сельского населения), не должна выходить из-под контроля. За «малой войной» впоследствии закрепилось испанское название Guerilla, которое стало общеупотребительным.
Предпосылкой всему этому была строгая национализация военного противостояния. Это означало, что в случае конфликта формирование постоянных армий происходит путем призыва на военную службу мирного населения. Времена военных предпринимателей, тех, кого именовали кондотьерами, а сегодня называют «военными баронами», подошли к концу. Эрнст фон Мансфельд, Альбрехт фон Валленштейн и Бернхард из Саксен-Веймара были последними в своем роде: они организовывали военную рабочую силу, чтобы предоставлять ее властителям за соответствующее вознаграждение. Эта форма военного дела в основном и способствовала интенсификации насилия и продлению боевых действий, поскольку наемники не знали, где территория, которую им нужно защищать, и считали всех фермеров и горожан потенциальными жертвами, из которых следует выжимать средства для продолжения войны. Те, кто привязан к войне как к бизнес-модели, не были заинтересованы в прочном мире. В постоянных армиях ситуация была другой, жалованье выплачивалось и в мирное время.

Вестфальский мирный порядок, построенный по окончании Тридцатилетней войны, становился в последующие десятилетия все более стабильным. Но это был не порядок мира, а одно из правил ведения войны. Он снова сделал войну инструментом политики, что позволяло использовать ее в качестве альтернативы дипломатии. В войне политика меняет перо на меч, написал когда-то прусский генерал и военный теоретик Карл фон Клаузевиц. Такая аллегория использовалась в начале Тридцатилетней войны, но со временем военную силу стали изображать в памфлетах и стихах как чудище, разрушающее и уничтожающее все на своем пути. Сорвавшийся с цепи хищник больше не подчинялся политической узде, он рассвирепел и творил все, что хотел. Беллону, мифическое воплощение дикого и неукротимого духа войны, пришлось усмирять политическими и юридическими средствами, чтобы военная сила снова служила интересам политики. В современных торжествах, посвященных заключению Вестфальского мира, об этом, как правило, забывают. Кстати, такая возможность была доступна только потому, что война и мир были четко разделены между собой как разные агрегатные состояния, в которых может находиться государство.

Неконтролируемые войны типа Тридцатилетней не знают точного разделения этих состояний. Фактически многочисленные игроки выводили армии на поля сражений, никогда открыто не объявляя о войне. Так было не только в случае с кондотьерами, это относилось и к конфликтам между государствами, как Франция при Ришелье или Швеция во времена Оксеншерна. И так как война внутри империй была оправдана либо как подавление мятежа, либо как законное сопротивление тираническому правлению, не существовало оснований для формальных объяснений. А заключение мира должно было принимать форму наказания или помилования агрессора, которое исходило от императора. В результате ни один из договоров не привел к долговечному миру, речь шла только о промежуточных фазах относительного спокойствия до следующего возобновления боевых действий. Изменения принес только Вестфальский порядок, который отделил войну от мира и превратил ее в кровавый конфликт, который государства ведут между собой посредством регулярных армий.

Эра Вестфальского миропорядка миновала. Но не оправдалась надежда, связанная с ее окончанием: война, мол, исчезнет, так как больше не является инструментом политики, допустимым согласно международному праву. Войны, которые мы наблюдаем сегодня в Сирии, Йемене или Ливии, во многом выглядят возвращением к Тридцатилетней войне.

Сходства начинаются с появления «военных баронов» и варьируются от различных форм массового насилия и зверств до огромных потоков беженцев. Из-за своего религиозно-конфессионального компонента Тридцатилетняя война стала причиной движения переселенцев в масштабах, невообразимых и по сей день. По оценкам, после подавления восстания в Богемии и начала принудительного обращения в католичество страну покинула десятая часть населения. Если прежние войны сопровождались изгнанием элит проигравшего государства, теперь это привело к массовой миграции, в которой богемские беженцы были только началом. Катастрофические экономические последствия войны в некоторых частях империи также обусловила массовая миграция: она дезорганизовала распределение населения. В то время как в некоторых областях было безлюдно, в других теснились толпы, лишенные пропитания. Это также способствовало возникновению голода и распространению эпидемий.

Одно из структурных сходств между нынешними войнами на Ближнем Востоке и Тридцатилетней состоит в том, что конфликты, поначалу распределенные по разным территориям, сливаются в единую войну. Между 1618 и 1648 гг. восстание в Богемии переплелось с войной за независимость Нидерландов против Испании. Соперничество за гегемонию в Балтийском регионе стало еще одним звеном цепи в борьбе дома Габсбургов за императорскую корону. Конфликт между правящими в Гейдельберге и в Мюнхене Виттельсбахами по поводу избрания своего ставленника курфюрстом соединился с проектом по отходу от католицизма, который вновь ощутил уверенность в своих силах и захотел восстановить верховную власть над секуляризированным к тому времени имуществом церкви.

Переплетением всех этих конфликтов объясняется длительность противостояния. Оно стало самовоспроизводящимся, даже если первоначальные мотивы были исчерпаны. То же самое можно сказать о многих военных конфликтах нашего времени.