Идея зимней спячки кажется соблазнительной. Заснуть осенью, а проснуться весной, когда мир снова станет теплым и полным еды. Для многих животных это проверенная веками стратегия. А что насчет людей?

Новое исследование предполагает, что наши далекие предки, жившие полмиллиона лет назад, пытались провернуть тот же трюк. И это у них получалось откровенно плохо. Настолько плохо, что следы их неудачного эксперимента навсегда отпечатались в костях.
Ранний гоминид пытается впасть в спячку, вольная интерпретация
Автор: ИИ Copilot Designer//DALL·E 3
Где искать следы спячки?

Когда речь заходит об ископаемых останках, мы не можем найти человека «в процессе» гибернации. Кости не расскажут, спал ли их обладатель или бодрствовал. Так как же это доказать?

Ответ помогли найти косвенные свидетельства. Палеоантропологи обратили внимание не на то, что с костями было в порядке, а на то, что с ними было не так. Их объектом стали останки из пещеры Сима-де-лос-Уэсос в испанской Атапуэрке. Это настоящее сокровище для науки — тысячи костей гоминидов, живших задолго до появления Homo sapiens.

Ученые искали не признаки сна, а признаки болезней. И они их нашли. Скелеты, особенно принадлежавшие подросткам, были буквально испещрены следами тяжелых хронических заболеваний, которые раз за разом атаковали организм.
Медицинская карта древнего человека

Вообразим медицинскую карту, где из года в год повторяется один и тот же диагноз. Именно такую картину увидели исследователи на костях. Они обнаружили целый комплекс патологий, связанных с нарушением минерального обмена.

Вот ключевые из них:

Почечный рахит. Это не тот рахит, что возникает у детей от недостатка солнца. Это размягчение костей, вызванное сбоем в работе почек, которые перестают правильно регулировать уровень фосфора и кальция в органике.
Вторичный гиперпаратиреоз. Состояние, при котором организм в панике начинает вымывать кальций из костей, чтобы поддержать его уровень в крови. Кости становятся хрупкими, пористыми, деформируются.
Фиброзный остит. Это прямое следствие предыдущего пункта — костная ткань замещается фиброзной, теряя свою прочность.

Что объединяет все эти недуги? Они указывают на глубокий метаболический стресс, связанный с двумя факторами: острой нехваткой витамина D и нарушением работы почек. А самое главное — повреждения на костях носили циклический характер. Были периоды обострения, за которыми следовало частичное заживление. Болезнь приходила и уходила с определенной периодичностью.

Словно каждый год эти люди проходили через одно и то же испытание.
Выживание любой ценой. В чём был расчёт?

Здесь все части головоломки складываются в единую картину. Зима в Европе 500 000 лет назад — это не лучшее время для прогулок. Холодно, голодно и опасно. Укрытием для наших предков служили пещеры. Они давали защиту от хищников и непогоды. Но у этой безопасности была цена.

Полная темнота. Месяцами.

В таких условиях организм не может производить витамин D. Без него кальций из пищи почти не усваивается. А если пищи к тому же мало, тело входит в режим экстремальной экономии. Гибернация, или состояние, близкое к ней, — это попытка замедлить метаболизм до минимума, чтобы пережить голодный период.

Но организм гоминида — не организм медведя. Замедление обмена веществ, вероятно, приводило к нарушению функции почек. Возникал порочный круг: темнота и голод провоцировали попытку «отключиться», а это «отключение» било по почкам, которые, в свою очередь, запускали процесс разрушения скелета. Каждую весну, выходя из пещер, выжившие буквально несли на себе шрамы этой борьбы — их кости были ослаблены и деформированы.

Это был жестокий компромисс. Выбор не между хорошим и плохим, а между быстрой смертью от голода и холода и медленным разрушением собственного тела в относительной безопасности пещеры.

Почему мы не спим зимой?

Эта история помогает понять, почему эволюция Homo sapiens пошла другим путем.

Неудачный эксперимент с гибернацией показывает, что стратегия «замедлиться и переждать» для нашего рода оказалась тупиковой. Вместо того чтобы впадать в спячку, наши прямые предки сделали ставку на другое. На огонь, который давал тепло и свет. На более совершенные орудия для зимней охоты. На создание одежды. На социальную структуру, позволявшую запасать еду и поддерживать друг друга.

Мы пошли по пути не консервации энергии, а ее активного поиска и преобразования. Наш высокоэнергетический мозг и тело — полная противоположность метаболизму животного в спячке.

Возможно, именно эта неспособность эффективно «отключаться» и заставила нас стать теми, кто мы есть. Искать решения, а не пережидать проблемы. Их неудача — это, вероятно, одна из причин нашего успеха.

В 1969 году мне исполнилось 14 лет. Это был второй год, когда я ездил вместе с экспедицией моей мамы, Елены Вальтеровны Буровской; в ее экспедиции я проводил все время, которое она находилась в поле. В мае меня мама забирала из школы до конца учебного года, а обратно в школу я попадал где-то в начале октября.

Официальная причина состояла в том, что мы с мамой жили только вдвоем, и бедного мальчика не с кем было оставить, когда мама выполняла служебный долг в командировках.

Конечно, была и неофициальная – мы с мамой были последними осколками нашей когда-то многочисленной семьи, почти поголовно уничтоженной коммунистами; мама просто не хотела со мной расставаться (а я с ней).

Была, конечно, в этом некоторая несообразность: бедный маленький мальчик с больным сердцем (это я) не мог остаться без мамы, но мог таскать рюкзак, в 14—15 лет делать мужскую работу, жить в глухой ненаселенной тайге и так далее. Позже я не мог служить в армии, но лихо пил водку, ездил в экспедиции, а вел себя порой так, что один начальник экспедиции загрустил: «Прямое попадание Буровского экспедиция выдерживает неделю… Потом начинается разложение».

Так что болезнь не позволяла мне и дня прожить без мамы, в школе учился я довольно сносно, хотя и неровно, времена были ленивые, семья в городе известная, и мне (а главное – маме) позволялось делать то, что мы хотим.

А я хотел! Тем более, что примерно половину зимнего времени, с октября по апрель, я все равно не ходил в школу, а сидел дома по справке об очередной болезни и делал ровно то, что мне хотелось.

Не сомневаюсь, что от этого рассказа поднимется не одна бровь. Как?! Разве я не знаю, что все должны быть дисциплинированными?! Что все должны ходить строем… в смысле, должны выполнять одни и те же действия и всегда поступать как все?! Что в этом и состоит дисциплина?!

Скажу честно: нет, всего этого я не знаю. То есть мне, конечно, много раз пытались объяснить, прокламировать, проповедовать, вбивать эту истину, но всякий раз – безрезультатно. Мне неинтересно ходить строем, и я никогда им не ходил и впредь тоже ходить не буду.

Меня очень редко интересует то же, что и всех остальных, и я сохраняю за собой право оставаться в меньшинстве.

С тех пор, как я сумел удавить свой комплекс неполноценности (взлелеянный всем строем совковой жизни), всем моим начинаниям сопутствует успех, а вот за «правильными» советскими людьми я этого не замечаю.