У нас с вами есть традиция: встречаться в формате интервью примерно раз в десять месяцев, чтобы «сверить часы». Конкретно этот разговор мы планировали как подведение итогов 2025 года, но немного, вот отсрочили. Поэтому с запланированного давайте и начнем: современная война – это необходимость постоянно меняться и адаптироваться. Какие изменения в 2025 году вы бы отметили самым важным? Что стало самым достижением и что – наибольшим вызовом ?
Никаких планов враг не смог выполнить. Помните, сколько громких заявлений было о том, что они закончат эту «специальную военную операцию» еще до лета, до Нового года… Только по отдельным направлениям помню шесть-семь заявлений. Были амбициозные планы по захвату нашего государства. Но ни один из них не реализовался. Я считаю, что это – наше главное достижение.
А недоработки?
Недоработка – то, что мы не смогли вернуть наши территории.
Силы обороны Украины провели 25 год в обороне. Насколько мы были готовы к столь масштабным вызовам именно с точки зрения обороны?
Мы действительно проводили стратегическую оборонную операцию в условиях, когда враг имеет преимущество над нами в личном составе, вооружении, военной технике, боеприпасах, других ресурсах. Вместе с тем, на фоне стратегической оборонной операции мы проводили наступательные действия, отдельные наступательные операции. По сути, это сорвало все планы врага.
Хочу напомнить, что в марте 25 года мы проводили активные действия с мероприятием в Белгородскую область, что заставило врага оттянуть значительные силы, чтобы не допустить нашего прорыва в глубь обороны.
Фактически до лета мы проводили активные наступательные действия на территории Курской области в Глушковском районе, что заставило опять же врага держать и опрокидывать часть сил, которые он сконцентрировал на Сумском направлении. А это около 70 000 личного состава лучших частей, которые враг планировал привлечь по другим направлениям для проведения широкомасштабной наступательной операции. Вот все эти силы были вовлечены в отражение наших активных наступательных действий на территории Курской области. Собственно, опрокидывание этих частей воздушно-десантных войск морской пехоты началось только в конце лета 25 года.
Кроме того наша контрнаступательная операция на Добропольском направлении сорвала планы врага по проведению наступательной операции вглубь Днепропетровщины. Если помните, группировка морской пехоты, а это 18 000 личного состава морских пехотинцев, были переброшены из Новопавловского направления на Добропольское, где они вовлечены в ведение безуспешных боевых действий. В ходе этой операции планы противника тоже были сорваны. Сколько звучало громких заявлений о «захвате», «окружении» Покровска, Мирнограда, всей агломерации. А в результате Добропольской операции было зачищено и уволено более 430 квадратных километров территории, потери врага на этом направлении составили более 13 000 личного состава. Причем большую часть он лишился погибших.
Активные действия наших войск в Покровском направлении в конце 25 года заставили врага оттянуть часть сил. Тогда мы освободили более 80 квадратных километров территории к западу от Покровска и до 18 квадратных километров – в северной части. Несмотря на заявления о захвате и окружении, ситуация пока остается такой.
Президент Зеленский говорил, что для россиян получить Покровск до конца года было важно, чтобы показать американцам результат.
В Купянской операции тоже было много заявлений об окружении, полном захвате этого города. Но мы знаем ситуацию.
Однако наступательный потенциал, к сожалению, не в нашу пользу. Если оценивать и анализировать шаги врага, какие факторы помогают им удерживать этот потенциал против нас и наращивать? И как мы можем это преимущество нивелировать, учитывая, в первую очередь, несоответствие живой силы?
Действительно, человеческий потенциал страны-агрессора гораздо больше. Мы знаем, что более 20 млн у них – мобилизационный потенциал, 4,5 млн – подготовленный ресурс, который враг может напрямую привлечь для пополнения своих частей. А это обычно дает ему преимущество в комплектовании.
Вместе с тем, несмотря на то, что враг выполнил свои мобилизационные планы более 100% ( в 2025 году. – С.К. ), привлекая для комплектования войск разного рода 406 000 личного состава, нам удалось почти пол года держать численность врага на уровне 711 тысяч личного состава (это наступательное. Он не смог его увеличить, несмотря на выполнение всех этих планов, потому что уровень потерь врага был гораздо больше – примерно 419 тыс. личного состава.
То есть у них большая мобилизация, но и гибнет больше.
С одной стороны, это сорвало планы по проведению активных эффективных наступательных действий. С другой – заставило врага раскомплектовать или привлечь часть стратегического резерва. Они планировали сформировать 14 дивизий, сформировали не более половины и то частично. Ресурс пошел на восполнение потерь.
В этом году они планируют продолжать наращивать силу?
Конечно. Планируют сформировать не менее 11 дивизий. И продолжать те планы и задачи, которые не были выполнены в прошлом году.
Сколько реально дивизий они могут сформировать?
Призвать планируют 409 тысяч личного состава.
У нас произошел переход на корпусную систему. Что он реально изменил? Оценки очень разные. Хочу услышать ваши.
Корпусная реформа проводилась в ходе активных боевых действий. Это был трудный путь, потому что только для формирования корпусов, корпусного комплекта было перемещено более 36 000 военнослужащих с разных должностей, проведены мероприятия боевой, оперативной подготовки, сформированы управления армейских корпусов, части корпусного комплекта. Всё это прошло подготовку. Управление корпусов приняло свои полосы и определённые комплекты войск.
Это дало нам возможность разгрузить систему управления. До этого система органов управления была построена на временно созданных структурах – оперативно-тактических группировках. Военнослужащие, офицеры назначались у них на ротационной основе, на определенный период; они были оторваны от главных должностей, что влияло на качество управления. Корпусная реформа позволила разгрузить и упорядочить систему управления.
То есть командиры корпусов имеют определенное количество подчиненных им бригад, больший контроль за наличием военнослужащих на переднем крае, за их обеспечением, применением. Это дало нам огромный комплекс преимуществ именно в плане эффективности применения и обеспечения.
Но хочу напомнить, что в 25 году был первый этап корпусной реформы.
Да. Пока мы не воюем корпусами.
Несмотря на активные боевые действия, мы перешли ко второму этапу. Он состоит в том, что мы начали перемещать бригады в свои управления. Там, где это возможно. И планируем это завершить в течение года.
Какие технологии стали прорывными в 25-м и чего не хватало?
Это война технологий и экономик, постоянное состязание, кто кого перевесит. В частности, из технологий усовершенствования дронов, увеличения их количества, качества, улучшения характеристик. Это накладывает отпечаток на все сферы войны. В том числе и на порядок применения войск. Потому что изменяются нормативы: например, фронт уменьшился, глубина боевых порядков увеличилась, сам формат и построение боевых порядков тоже изменилось.
Сейчас нет в классическом понимании опорных ротных пунктов, взводных опорных пунктов. Есть позиции, объединенные в опорные пункты как эшелоны и в глубь, и по фронту, они имеют ограниченное количество личного состава – способности дронов к поражению людей накладывают свои особенности.
И второе – искусственный интеллект. Он набирает обороты и фактически применяется по всем направлениям. В первую очередь в использовании оружия. Мы же видим дроны с элементами искусственного интеллекта, которые могут захватывать цели, сопровождать и автоматически их уничтожать. Это нивелирует роль непосредственно человека и позволяет снизить человеческий фактор при поражении, например, цели.
Это и автоматическое оружие – автоматическая артиллерия, которая используется и на земле, и в целях противовоздушной обороны, которая также имеет повышенную эффективность.
Касается это и процесса принятия решений, потому что облегчает процесс поиска вариантов. Это главное. Таких направлений много.
Кто технологически менялся лучше, быстрее и эффективнее – мы или неприятель? И кто лучше, быстрее и эффективнее масштабировался?
Это постоянное состязание. Где-то мы опережаем, враг настигает. Как, например, с использованием FPV-дронов. Сначала мы начали их засовывать и имели абсолютное преимущество. Затем враг начал нас догонять и по количеству, и по качеству. И, в принципе, все используют подобные типы этих дронов.
А потом появилось оптоволокно. И враг здесь, к сожалению, имел преимущество. Первым начал использовать, улучшать характеристики. Сейчас оптоволокно продолжает играть решающую роль, потому что оно более защищено, не подавляется РЭБом, постоянно увеличивается дальность применения, качество этого оптоволокна, что позволяет использовать его в разных условиях днем и ночью. Увеличивается оперативное мастерство и тактика применения войск, потому что увеличивается «кругов-зоны». У нас есть населенные пункты, участки, которые находятся под нашим контролем, но под ударами дронов противника.
Если мы обычные дроны можем «давить» средствами электронной борьбы, то оптоволокно – только механически уничтожать или использовать антидроны или перехватчики. И это снова соревнование технологий. Кто использует больше качественных систем, тот имеет преимущество на поле боя и добивается успеха.
Баланс сил по дронам по состоянию на середину января в чью пользу – нашу или их?
По количеству дронов – примерно одинаковая. Вопросы в качестве. В обычных дронах качество на нашей стороне. В оптоволокне мы, к сожалению, только догоняем врага.
Очень разные отзывы есть относительно НРК (наземных роботизированных комплексов) . В Харьковском направлении ребята их нахваливают, это сейчас средство номер один для решения вопросов логистики. На Покровском – увлечение чередуется с критическими замечаниями в первую очередь по поводу непроходимости, даже с учетом того, что их допиливают непосредственно на месте. Какова ваша оценка и прогноз развития этой технологии?
Эта разработка будет только развиваться. Количество наземных роботизированных комплексов будет увеличиваться, их качество улучшаться.
В то же время, следует не забывать о том, что любые НРК – это приоритетная цель для врага и дронов. Потому что НРК используется для логистики (теперь начали использовать его как боевое средство), и для эвакуации.
Конечно, он имеет лучшие показатели по сравнению с обычными автомобилями или бронетехникой благодаря тому, что он меньше. Но преимущество в размерах иногда мешает ему обладать лучшими скоростными качествами или характеристиками проходимости.
Я предполагаю, что дальнейшим развитием этих платформ будет переход на воздушную эвакуацию, воздушную доставку. У нас уже есть образцы таких мощных дронов, которые осуществляют доставку, эвакуацию непосредственно над землей.
"Вампиры" в первую очередь?
«Вампиры» – это универсальное средство, которое используется для поражения противника и доставки продовольствия, боеприпасов. Я имею в виду более мощные дроны, которые могут поднимать более 130-150 кг. Конечно, наземные системы тоже будут развиваться, но, думаю, преимущество будут иметь воздушные платформы.
Система анализа боевого опыта у противника поставлена на очень высокий уровень. По вашей оценке, мы хотя бы равны ему, уж не говорю о превышаем. Как у нас это работает сейчас?
Конечно, мы проводим анализ, это закреплено во всех руководящих документах. Это обязательный элемент каждой операции, каждый день боевых действий, потому что мы проводим after - action review , разбор боевых действий. И на основании этого анализа собственно определяем и формулируем задачи для войск. Это обычная процедура.
Да, но оно очень по-разному работает.
Все зависит от командира, его опыта и понимания, что нужно делать. Не формально, чтобы просто пометить как элемент. Ибо все планирование наших действий происходит на основании анализа действий врага, его возможностей, его намерений и возможностей.
Еще один яркий маркер 2025 – то, что мы очень активно начали бить врага на его территории. Как вы оцениваете активность этих ударов, насколько они реально не влияют на ход боевых действий?
Deep strike – наша сильная сторона. Это признают и враг, и наши партнеры, и союзники. Потому что мы относительно малыми и дешевыми средствами наносим ущерб. Например, за 25 лет мы поразили 719 целей противника и нанесли ему потери более чем на 15 млрд долларов. Мы существенно снизили добычу нефти. А мы знаем, что нефть – это основной экспортный потенциал России и в принципе основной источник формирования ее военного бюджета.
Доход от добычи нефти, насколько я помню, составил 130 млрд долларов, а военный бюджет РФ в 2025-м – 175 млрд долларов. По сути, мы уменьшаем источник нахождения средств для финансирования войны. Поэтому deep strike играет решающую роль.
Мы знаем ряд блестящих операций, когда мы поражали чисто военные объекты. Все помнят стратегическую операцию…
«Паутину» ? Она очень всех порадовала.
…И уничтожение нефтеперерабатывающего комплекса врага. Даже ответные удары на уничтожение нашей энергетической инфраструктуры ставят врага на место.
Но они терроризируют гражданское население, а мы бьем сугубо по точкам, болезненно влияющим на их средства и методы ведения войны – нефтеперерабатывающие заводы, буровые установки. Это разные вещи, не знаю, как это сравнивать.
Мы правильно отвечаем на удары по нашей энергетике. В результате последних ударов была обесточена Белгородская область .
К сожалению, на настроения местного населения это не сильно влияет, с точки зрения протестного потенциала.
Но и оптимизма им точно не прибавляет.
Разве что.
Не могу вас не спросить о назначении Михаила Федорова министром обороны , с которым у вас должно быть тесное взаимодействие. Ряд задач перед ним поставил Президент – защита неба, технологии, логистика и т.д. В своем выступлении Михаил говорил также об аудите в Министерстве, обеспечении бригад дронами и, опять же, технологии. Что из этого следует вынести в приоритет, в какой последовательности? И что вы вообще обо всем этом думаете?
Во-первых, хочу поздравить господина Михаила с такой высокой и ответственной должностью. Это я и сделал, как только за него проголосовали. Хочу пожелать ему успехов, потому что это огромный объем и ответственность за обеспечение армии, за прорыв в технологиях, за цифровизацию армии, за улучшение характеристик оружия, дронов, о чем мы говорили.
Еще раз напоминаю: война – это не только состязание армий на поле боя, это состязание экономик. Поэтому в этих условиях ему нужно прилагать много усилий, чтобы обеспечить и рост технологического уровня наших Вооруженных сил, и обеспечение высококачественного, высокотехнологичного оружия, которое нам даст преимущество на поле боя. Ну и выполнить весь спектр задач, который определил ему Президент Украины, Верховный Главнокомандующий. А мы будем помогать в этом направлении.
То есть конфликта из-за того, что это гражданский, молодой человек, а здесь – военные с опытом, не будет?
Задача Министерства обороны – как раз его направление. Он имеет в этом огромный опыт и, надеюсь, использует его на 100%.
Здесь важно понимать, кто за что отвечает и не путать святое с праведным.
Совершенно верно.
Да, давайте о текущей проблематике. Сейчас многие говорят о том, что из-за недоукомплектованности подразделений нарастает кризис на фронте. Насколько это объективная оценка? И если мы говорим о кризисных точках, это в первую очередь недоукомплектованность или все-таки другое?
Все, что касается комплектования, мобилизации – очень чувствительная проблема для любых вооруженных сил. Это тема, в которой нельзя оперировать просто цифрами. Потому что в известной степени это влияет и на боеспособность войск, и на уровень осведомленности врага, потому что все следят за мобилизацией, результатами мобилизации, последствиями; проблемы мобилизации враг использует во время своей информационной войны, и, к сожалению, иногда преуспевает.
Что я могу сказать: у нас гораздо лучшие показатели в этом вопросе, чем, скажем, семь месяцев назад.
В результате чего?
Наверное, улучшение работы территориальных центров комплектования в отношении командиров, в работе всех составляющих Сил обороны – в плане обеспечения самого процесса комплектования частей, в плане подготовки, в плане работы с людьми, потому что мы понимаем, что в первую очередь проблемы появляются там, где к мобилизующимся людям нет нормального человеческого отношения.
Должное отношение – это один. И два – мотивация, особенно если человек мобилизован или бусифицирован.
Ну, конечно, для человека, пришедшего из гражданской жизни, который, в принципе, построил карьеру и никогда не связывал себя с армией, этот процесс перехода болезненный. И с нашей стороны нужно сделать все, чтобы он проходил более комфортно, без критических последствий, когда человек уходит в СЗЧ.
Этот процесс перехода от гражданской к военной жизни и превращения в настоящую военную, воина, который готов защищать Родину, имеющий нужные навыки, умение, чтобы уничтожать врага – наша задача сделать максимально комфортным и приемлемым для человека.
Там, где этот процесс идет нормально, скажем, уровень самопроизвольных оставлений или нарушений минимален. Там, где есть нарушения, в первую очередь нужно разбираться с командирами или работниками ТЦК, допустившими эти нарушения. Потому что везде в основе лежит нарушение.
У бригад, активно развивающих направление рекрутинга, лучшие показатели, я правильно понимаю?
Конечно. Сейчас каждый командир заинтересован в том, чтобы получить подготовленных людей, подготовленных военнослужащих, которые хотят исполнять свой долг и с пониманием относятся к ситуации на поле боя.
Потому что процесс подготовки и получения необходимых навыков – двусторонний: обучающий должен предоставить все свои навыки, знания, которые он имеет и получил уже на поле боя; обучающийся – максимально из этого взять для того, чтобы выжить. От уровня обученности зависит жизнь и здоровье.
Собственно, проблемы с недостаточной комплектацией влекут за собой конкретные ситуации на поле боя. Например, утечка врага малыми группами, которые мы видели в конце года ; история с газовой трубой , в которой даже после освобождения города оставалось какое-то количество россиян – людей где-то до 60, если я не ошибаюсь . Это все последствия недоукомплектованности. Так же как и штурмовые, наступательные действия, к которым у нас вовлечено кое -где в два раза, втрое меньшее количество людей, чем должно быть с точки зрения военной науки.
Конечно уровень мобилизации, комплектования определяет боеспособность войск, их способности выполнять поставленные задачи в обороне и наступлении.
Вопрос о том, как это исправлять? Вот вы говорите, что за семь месяцев ситуация улучшилась…
Да. У нас есть стабильные показатели именно в получении того количества личного состава, которое мы планировали, например, в месяц. Это во-первых. И второе, такое паритетное направление – это уменьшение уровня самооставления частей. Это нам позволит дополнительного получения военнослужащих и уменьшения нагрузки в плане мобилизации.
На заседании Клуба LB в декабре Кирилл Буданов говорил о том, что "мобилизация провалена наглухо". И, по его версии, ключевой недостаток – именно информационная составляющая, информационная кампания. Что нам мешает проходить это первое звено более эффективно?
Я соглашаюсь, что информационная компания должна способствовать проведению мобилизации и повышению престижа наших Вооруженных сил, которые ведут борьбу с превосходящими нас силами врага – в вооружении, личном составе, количестве боеприпасов. И наши воины ведут эффективные боевые действия, наносят урон врагу. Мы уже говорили о них. Я уверен, что ни одна страна не выдержит такого. Но ведь у нас почему-то информационная кампания построена больше на негативе.
Мы иногда не освещаем наши наступательные операции, учитывая, что это сохраняет жизнь нашим воинам. Когда единственная информационная среда, Osint становится, по-моему, основным источником разведки – кто, написавший, выложил видео или что-то еще. И это может привести к роковым последствиям.
С другой стороны, у нас почему-то не освещают то, что мы удержали Купянск, уволили его, уничтожили огромное количество врагов там. Мы сорвали их наступательные кампании. 17 месяцев удерживаем Покровско-Мирноградскую агломерацию – с сентября позапрошлого года. Но постоянно идет какая-нибудь искривленная информация.
Давайте возьмем последний пример – Купянскую кампанию . Как только появились какие-то результаты, сразу начались внутренние споры, кто « нес бревно » рядом с победителями. Одни говорят, это – мы, на уровне государства подсвечивается кто-то другой, приезжаешь поближе к месту происшествия, люди озвучивают совершенно другие вещи. Я фамилии сознательно не называю, потому что вы все равно их не прокомментируете. Но о птика очень разная.
Я могу поблагодарить всех наших военнослужащих, воинских частей, которые принимали и участвуют в боевых действиях по освобождению Купянска. Там операция состояла из двух важных частей, двух операций. Первая операция – по освобождению подступов к Купянску и изолированию района, граничащего с Купянском, то есть северной части, северо-западной части от него, потому что враг проникал и заходил в город как раз через эту территорию. То есть там нужно было сделать такой надежный барьер, что сделало невозможным мероприятие и попадание врага в город.
А вторая операция проводилась непосредственно с освобождения города, зачистки районов, микрорайонов. Это совсем другая операция, но тоже очень принципиальная. Эти две операции производились одновременно. У каждой был свой командир. Но они обе имели одинаково важное значение.
Кто там и там сыграл ключевую роль? По вашей оценке.
Тоже не буду рассказывать по фамилиям. Можно назвать десятки фамилий командиров. Я просто благодарен всем военнослужащим, участвовавшим в боевых действиях в составе Второго корпуса Национальной гвардии, потому что он воевал и своими частями, и приданными, непосредственно зачищающими город и зачищающими, проводят поиск диверсионных групп и остатков врага, его подразделений. Всем огромное уважение.
Но зачем нам рассказывать противнику о комплектах войск?
Может быть, и так.
Поговорим о СЗЧ. Есть ли какие-то новые инициативы по возвращению военных из СЗЧ ? И какие наиболее острые углы этой проблемы вы видите на данном этапе?
В ходе изучения этой проблемы мы пошли на разные формы, методы возвращения. Вы знаете, что есть процедуры возвращения, то есть военнослужащий, ушедший в СЗЧ, может самостоятельно вернуться в воинскую часть или перейти в другую воинскую часть.
У нас созданы батальоны резерва, куда эти военнослужащие доставляют или они сами приходят. То есть, они могут вернуться и продолжить выполнять свой военный долг.
Понятно, что по уклоняющимся и не желающим воевать осуществляется розыск, возбуждается соответственно уголовное дело. Но и на этом этапе военнослужащий может вернуться, если у него есть желание.
Ну и улучшение условий прохождения подготовки в учебных центрах, создание надлежащих условий, обеспечение логистики, качественного питания, безопасного проживания (мы знаем, что полигоны – тоже одна из целей противника) – это другой путь.
И еще раз – справедливая мобилизация и человеческое отношение на всех этапах наших военнослужащих со стороны всех командиров: начиная от сержанта, инструктора до начальника части.
Недавно наши коллеги из «Общественного» со ссылкой на сообщение Генштаба отметили, что вернуться из СЗЧ можно в ДШУ или штурмовые войска . Хочу уточнить: только в ДШУ и штурме или в том числе?
Среди них.
Как это определяется?
Конечно, в первую очередь комплектуются те части, которые выполняют задания на наиболее горячих участках фронта. Там, где ведутся активные боевые действия, есть, к сожалению, и потери и потребность пополнения личным составом. Поэтому, конечно, возвращающиеся люди могут попасть в те части, которые ведут активные боевые действия. Это и ДШУ, и штурмовые, и механизированные, и части территориальной обороны.
Но цифры по СЗЧ растут и растут кратно… Я их даже озвучивать не хочу – там даже не в два раза.
Они изменяются в зависимости от интенсивности боевых действий, ситуации на фронте и переговорного процесса.
Возможно, если бы механизм перевода работал немного лояльнее (сейчас перевестись сверхсложно), то и случаев СЗЧ было бы меньше?
Возможно, но не забывайте, что идет война. И просто так перейти из одной бригады, особенно той, которая ведет активные боевые действия, в другую, которая находится, возможно, рядом, но не вовлечена в активные действия, будет сложно объективно.
Но ведь это проблема не вчерашнего дня.
Не вчерашнего. Но ведь никто не отменял войну.
Есть много способов перевестись там, где не ведутся активные боевые действия, вы о них знаете, кажется, мы в прошлый раз об этом говорили.
Есть ли у Генштаба какие-то инициативы, возможно, новые идеи по возвращению к теме длительного отдыха для воюющих долго – более шести месяцев ? Если война будет продолжаться, то этот вопрос нужно решать.
Нужно. Ранее до широкомасштабной вооруженной агрессии оно решалось путем проведения ротации. Бригады выходили, военнослужащие уходили в отпуска, отдыхали, потом начинался процесс восстановления навыков, проведение боевых согласований.
Сейчас, когда у нас есть преимущество врага в несколько раз, размах и интенсивность боевых действий, к сожалению, процесс ротаций у нас не всегда получается.
Конечно, людям нужно давать отдых, и процесс предоставления отпусков продолжается даже в ходе активных боевых действий. Бригады, вовлеченные в активные боевые действия, дают плановые отпуска военнослужащим. Этот процесс не прекращается.
Плановые отпуска – это, как правило, 10 дней.
Ну, нет. Но обычно.
Здесь палка с двумя концами. С одной стороны, у нас мало людей, враг количественно превалирует, поэтому мы максимально привлекаем все ресурсы. А с другой – люди, не восстанавливаясь, не отдыхая, скорее теряют свой потенциал.
Поэтому предоставление отпусков – это, скажем, единственный эффективный путь. Кроме того, производятся ротации подразделений внутри бригады. Одни подразделения отводятся с переднего края в тыл, там им дают возможность отдохнуть и уйти в отпуск. Некоторые батальоны выводятся на докомплектование, там тоже этот процесс полегче.
К сожалению, в нынешних условиях мы не можем обеспечить такой постоянный процесс для всех.
Нашла эту вашу цитату из прошлого интервью , которое мы записывали в апреле: «Мы не можем держать того, кто просто бросает в бой своих солдат, где они гибнут». Когда среди критериев эффективности подразделений появится такая позиция, как минимизация потерь личного состава?
Это один из основных критериев – уровень потерь и забота командира о своих подчиненных. И еще – эффективная, продуманная организация боевых действий. Того командира, который не заботится о своих подчиненных, я снимаю с должностей
И второй критерий – это откровенная ложь. Когда начинают лгать, скрывать реальное состояние, что опять же приводит к потерям территорий и – главное – людей.
В прошлый раз мы подробно говорили о том, что часто командиры отчитываются о количестве личного состава, которого реально нет. Потому что система построена таким образом, что они просто боятся получить на орехи. Вы рассказывали, что ездите по фронту, проверяете, есть ли на месте реально заявленное количество людей. Ситуация улучшается или как из гуся вода?
Действительно улучшается. Мы знаем, сколько людей находятся на переднем крае. И этот учет ведется от нижнего уровня – от роты и завершая Генеральным штабом. Мы откроем любую электронную карту и увидим, сколько людей на той или иной позиции.
Конечно, есть и случаи, когда это не соответствует действительности, и это либо сознательное введение в заблуждение, либо необладание обстановкой. Но такие случаи значительно уменьшились, хотя они существуют.
Кстати, в 25 году на 13% уменьшилось количество наших потерь. В то время как уровень потерь противника значительно увеличился. Хочу отметить, что за два года – 24-й и 25-й – потери противника составили более 850 000 личного состава. Имеется в виду все потери – и убитые, и раненые. Это свидетельствует об эффективности боевых действий.
Чтобы финализировать тему с правильным использованием человеческого потенциала… Штурмовые бригады часто называют такими « пожарными командами » , которые вынуждены решать задачи, с которыми не справляются бригады, которые занимаются территорией стационарно, если можно так выразиться, поскольку понятно, что есть какие-то перемещения.
К примеру, 102 бригада ТрО, Гуляйпольское направление, где она с 22 года. Понятно, что они обескровлены, устали. С одной стороны, хорошо знают территорию, все понимают. И если бы их вовремя, возможно, вывели на ротацию или правильно доукомплектовали, тогда и пожар тушить не надо было в Гуляйполе.
Если вы упомянули Гуляйполе и это направление, то, действительно, они стоят долгое время. Но это направление, вообще-то, с 2022 года было совершенно неактивным боевым действиям. И то, что в этом направлении были применены штурмовые части – вынужденная мера. Потому что был просто прорван фронт, оставлены целые участки местности и нужно было не допустить прорыва противника.
Штурмовые части спасли ситуацию.
Вы вспомнили, что мобилизуемые в армию – гражданские люди, которые, в частности, делали успешные карьеры. Насколько учитывается, скажем, специфика предыдущей жизни, навыки, знания, умения при распределении по конкретным частям? Мы знаем много отрицательных примеров, когда человек, мотивированный и имеющий знания работать с дронами, но едет сидеть в танке, условно говоря, или наоборот.
Соответствующими моими распорядительными документами велено изучать тех людей, которые приходят из гражданской жизни, изучать их предыдущий опыт работы в тех или иных отраслях и направлениях, максимально использовать этот опыт там, где это возможно. Чтобы оператор, способный управлять дроном, действительно не шел управлять танком.
Танком лучше будет управлять тракторист, к примеру. Потому так надо делать. У нас много примеров, когда люди, пришедшие из гражданской жизни, сейчас успешно командуют и полками, и бригадами, и даже отдельными родами войск, сил.
И мы знаем эти фамилии.
Да, не будем повторяться.
Просто хочу сказать, что армия у нас давно мобилизационная. И благодаря таким подходам мы имеем много успешных военных карьер, где люди полностью реализуют свои потенциалы, которые приобрели во время гражданской жизни.
Из солидарности не могу не отметить следующие цифры: по сравнению с 23 годом выросло количество женщин-офицеров почти на 55%. В общей сложности проходит службу в Вооруженных силах более 55 000 женщин военнослужащих и 20 000 работает как гражданский персонал. В зоне боевых действий – около 9000 военнослужащих. Как вы оцениваете эти цифры и как они влияют на эффективность?
Воздействуют. Потому что есть много профессий, в частности в армии, военнослужащие, офицерки используют лучше, чем мужчины. И я считаю это очень положительно, что каждый может независимо от пола реализовать свой потенциал, патриотическое намерение, выполнить свой военный долг там, где они пожелают. Это нормальный демократический процесс в Вооруженных Силах даже когда идет такая жесткая война.
И отвечает духу, времени и стандартам НАТО.
Конечно.
Вас часто обвиняют в микроменеджменте, хотя некоторые командиры, например Андрей Белецкий, это отрицают. Мы с вами об этом в прошлый раз говорили и теперь я хочу проследить динамику: стало ли такого контроля с вашей стороны меньше, или что-то изменилось ?
Что я могу сказать? Во-первых, длина участка активного фронта – более 1200 км. Конечно, невозможно проводить микроменеджмент по всему фронту.
Во-вторых, каждый командир имеет обязанности и степень ответственности в принятии решений, обеспечении боевых действий, руководстве боевыми действиями, начиная от командира отделения. Эта ответственность замыкается на соответствующих командиров, затем командующих одного уровня, второго и самого высокого. То есть, все должны владеть обстановкой на фронте.
Что касается микроменеджмента, то он применяется только там, где ситуация действительно требует моего личного вмешательства как главнокомандующего. Где ситуация критическая, где командир либо не справился, либо применение противником соответствующих сил, средств требует принятия адекватных действий ресурсами, которыми я владею, для того чтобы нейтрализовать угрозу в момент ее зарождения.
Потому что когда она разовьется и, например, будет прорыв, у меня уже не будет возможностей его закрыть. Потому микроменеджмент заключается в чем? В своевременном принятии решения там, где командир не справляется или он обратился с просьбой – потому что каждый командир бригады может в любое время дня и ночи обратиться и сказать, что ситуация обостряется, нужна такая помощь.
Знаете, это не микроменеджмент, это особенности войны. И она состоит в мгновенной реакции. Потому что, учитывая высокий уровень технологичности этой войны, ситуация может стремительно развиваться и привести к критическим последствиям.
Итоги 25 и ключевые проблемные точки проговорили. Давайте теперь в будущее. Сейчас все сконцентрированы на теме мирных переговоров. Что вы об этом думаете? Надеетесь на мирное соглашение или видите, что война будет продолжаться в 26 году?
Мы видим действия противника, и нет никаких признаков, что они готовятся к каким-то мирным переговорам или инициативам на поле боя. Напротив, мы видим увеличение интенсивности боевых действий, наращивание численности наступательных группировок врага, наращивание объемов производства ударных типов вооружения, ракет, дронов. Сейчас враг ежедневно производит 404 «шахеда» разных типов. И в планах у него – увеличение.
Какое? Расскажите вообще о планах врага.
Враг планирует существенно нарастить производство, чтобы применять до 1000 дронов в день. Поэтому, конечно, мы должны делать все для того, чтобы сорвать эти планы и нанести такие потери врагу, чтобы он отказался от своих активных действий и создать условия для проведения переговоров. Потому что со слабым никто не будет договариваться.
Наша задача как военных, как Вооруженных сил – продолжать эффективную борьбу, ведение боевых действий, чтобы максимально уменьшить боевой потенциал врага – человеческий, потенциал в вооружении, в производстве вооружения и продукции двойного использования.
Какова судьба помощи «партнеров» нашего врага – Ирана, Китая, Северной Кореи – в общем количестве их вооружения и каковы возможности наращивать производство этого вооружения на территории России? Мы видели цифру в $3 млрд, на которую Иран сейчас поставил России ракет .
И это только ракеты. Конечно, цифры закрыты, но все, что касается электроники, идет туда из Китая. Технологии – китайские. Снабжение боеприпасов, ракет – Северная Корея. Ну и, конечно, Иран. Потому возможности экономики России остаются высокими.
Мы видим, что темпы производства боеприпасов, к сожалению, не снижаются, только увеличиваются. Это нужно обязательно учитывать и совершать соответствующие действия.
Очевидно, что и они, и у нас есть планы на 2026 год – каждый свои. Понятно, что планировать можно все, что угодно, не забывайте о (а)симметричных ответах. Но есть информация, что Россия формально запланировала в 26 году активное наступление на юге Украины. Каким вы видите этот сценарий и наиболее вероятные сценарии развития войны в целом?
Если брать глобальные планы врага, они не изменились – вся Украина. И все направления ведения наступательных действий тоже остаются прежними, изменяются только сроки, количество вооружения, личного состава. Все остальное остается таким, как было. То есть они придерживаются своих планов.
Поэтому мы будем проводить стратегическую оборонную операцию, при этом мы понимаем, что в обороне победы не добьешься. Поэтому мы будем проводить наступательные операции, бороться за то, чтобы удерживать оперативную инициативу, потому что это приводит к тому, что враг вынужден привлекать и снимать значительный человеческий ресурс, вооружения, боеприпасов, чтобы сдерживать наши активные действия.
Ну и, конечно, будем продолжать практику асимметричных действий, она прекрасно себя зарекомендовала. Продолжать действия сил специальных операций. Они тоже приобрели достаточно высокое развитие и качество.
Стратегический перелом в войне в нашу пользу возможен в 26 году? Если да, при каких условиях?
При достижении преимущества в технологиях, выигрыше соревнования экономик, поддержке наших партнеров и союзников, создании собственного производства, потому что все основания для этого у нас есть. Есть образцы, очень хорошо зарекомендовавшие себя в плане эффективности на мировом уровне.
Это касается всех видов оружия, но в первую очередь имею в виду ракетное оружие, создание ракетного оружия в достаточном количестве – баллистических, крылатых ракет. И использование новых видов оружия. Лазерное оружие.
Также переход на другой уровень технологической оснастки Вооруженных сил позволит нам уменьшить участие людей непосредственно в ведении боевых действий, увеличить привлечение машин, в первую очередь, дроновых систем. Ну и, конечно, дальнейшее развитие искусственного интеллекта как основы эффективного применения оружия, повышения скорости действия, реакции применения, выработки соответствующих решений.
Сражаясь с нами, враг продолжает готовиться к наступлению на другие страны. Опять же: на заседании Клуба Lb Кирилл Буданов озвучивал, что раньше страны Балтии в планах россиян были в 30 году, сейчас – уже в 27-м . Но наши технологии могут эту историю отсрочить.
Это одна из причин партнерам более активно помогать нам.
Президент Зеленский неоднократно подчеркивал, что вопросы ЗАЭС и территорий остаются в переговорах наиболее проблемными . Хочу поговорить именно о территориях. Ключевое требование россиян (и американцы дают понять местами, что они не очень-то против): чтобы мы полностью освободили территории Луганской, Донецкой областей, даже те, которые россияне не контролируют. Ваше отношение к таким предложениям?
Я полностью поддерживаю позицию нашего Президента, Верховного главнокомандующего – все, что он говорил, это не просто слова. Это земля, политая кровью наших военнослужащих, наших граждан. Тысячи воинов отдали свою жизнь за эту землю. Поэтому, конечно, позиция руководства нашего государства принята для нас, и мы с пониманием относимся к нему.
Понятно, что враг постарается захватить эти территории: административные границы Донецкой и Луганской областей для них важны.
Вы же видите, что в последнее время заявления звучат таким образом, что нужно продвигаться вглубь, несмотря на границы. Границы – это маркер. Мы понимаем глобальные планы – это уничтожение нашего государства.
И мы сделаем все, чтобы в 2026 году они не реализовались.
Да.
